• Понедельник, 9 декабря 2019
  • $63.76
  • €70.50
  • 64.27
СПЕЦПРОЕКТЫ

Новая финансовая реальность и как в ней жить

В последнее время активные участники международной торговли обнаружили, что им приходится работать в условиях новой финансовой реальности — отношение к офшорам кардинально изменилось, работать с банками стало почти невозможно, а главное изменился сам подход к оценке прозрачности бизнеса. Разбираться в особенностях этой новой реальности «Спектр» стал вместе с «APholding».

Темные пятна. Владислав Иноземцев о том, почему США и ЕС капитулировали в войне с офшорными финансами

Банковская ячейка в банке. Фото REUTERS/Scanpix/LETA Банковская ячейка в банке. Фото REUTERS/Scanpix/LETA

В последнее время появляется все больше новостей, которые порой счита­ют свидетельством начала борьбы правительств ведущих стран с офшорны­ми финансами и с перетоком «грязных денег». «Охота на лис» в Китае, «на­ционализация элит» в России, unexplained wealth orders (Ордер на арест имущества неустановленного происхождения, прим. «Спектра») в Великобритании — все это может показаться подтверждением серьезности намерений политиков бороться с «темными пятнами» на финансовой карте мира. Однако так ли это на самом деле?

В Латвии — стране, чья экономика во многом основана на обслуживании иностранных денежных потоков, — эта тема особенно актуальна. Республика долгое время считалась одним из значимых центров офшорного финансирования. Скандалы в прошлом вокруг Parex Bank, а недавно и в связи с ABLV Bank дают основания полагать, что Латвия может снова оказаться в «сером списке» FATF (Группа разработки финансовых мер по борьбе с отмыванием денег — Financial Action Task Force (FATF), прим. «Спектра») Никто не может дать гарантии того, что не найдется нового аналога эстонского филиала Danske Bank, менее чем за десять лет, по версии следствия, отмыв­шего более $ 230 млрд, что соответствует восьми годовым ВВП соседнего с Латвией государства, которое по всем рейтингам борьбы с коррупцией и финансовой прозрачности входило в группу мировых лидеров.

Danske Bank. Фото REUTERS/Scanpix/LETA

Danske Bank. Фото REUTERS/Scanpix/LETA

Оценивая современное положение вещей, стоит сразу сказать: опасения по поводу скорой кончины офшорного финансирования сильно преувеличены. Система офшорных юрисдикций существует с конца 1950-х годов (cм.: ‘Enduring Charms: A Brief History of Tax Havens' in: The Eco­nomist, 2013, February 16, pp. 17−19), и она была создана прежде всего в интересах крупного бизнеса из самих развитых стран, который использовал офшорные схемы для оптимизации налогообложения.

Затем круг операций расширился: оф­шоры стали применяться для сокрытия конечных бенефициаров компаний, владеющих дорогим движимым имуществом или жильем (сегодня до 90% бизнес-джетов и 80% яхт длиной более 100 футов зарегистрированы в офшорах, а более 35 тысяч объектов недвижимости в одном только Лондоне не имеют известного властям конечного владельца). Важной функцией офшорных фирм стало обеспечение передачи имущества по наследству без уплаты налогов (ко­торые, например, во Франции составляют для недвижимости стоимостью Є3 млн и выше около 30%).

С падением коммунизма в СССР и Центральной Европе на рубеже 1980-х и 1990-х годов, а также оживлением экономики периферийных стран Юга, офшорный бизнес пережил подлинный ренессанс. С одной стороны, коррумпированные чиновники и правители «развивающихся» стран начали с использованием офшорных юрисдикций переводить украденные у своих подданных деньги в Европу и США. С другой стороны, нувориши России, Украины, Казахстана и других постсоветских стран стали оформлять приватизированные активы на офшорные компании для защиты от притязаний собственных властей и для доступа к беспристрастной судебной системе, существующей на Западе (к 2008 году более 65% российского ВВП произво­дилось компаниями, формально принадлежащими офшорным фирмам). И чем меньше распространена власть права в периферийных странах, тем более востребованными будут услуги офшорных юрисдикций.

В целом вывоз частного капитала из России за весь 2018 год составил, по предварительным оценкам, 67,5 млрд долларов, причем на протяжении года преобладала тенденция к увеличению вывоза: в I квартале сальдо финансовых операций частного сектора составило 16,2 млрд, в III квартале — 19,2 млрд, а в IV квартале (оценочно) — 36 млрд. Лишь во II квартале 2018 года был зафиксирован отрицательный показатель -4,3 млрд долларов.

Поток денег «непонятного происхождения» через офшоры растет прежде всего потому, что европейские и американские финансовые институты являются конечными бенефициарами этого мироустройства. На протяжении последних лет в главные финансовые центры — прежде всего Лондон, Цюрих, Люксембург и некоторые другие — из-за пределов «первого мира» пос­тупает от $ 800 млрд до $ 1,2 трлн ежегодно. В европейских столицах сформировались целые устойчивые группы интересантов: по словам не понаслышке знакомого с темой российского финансиста Александра Лебедева, недавно приз­вавшего к созданию Всемирного суда по международным финансовым преступлениям, к ним относятся инвестбанкиры, консультанты, юристы и риелторы, которые готовы на любые схемы ради внимания владельцев «грязных» денег. Хотя сама по себе эта группа «специалистов» не слишком значительна (их количество обычно определяют в 10−20 тысяч человек), ее влияния достаточно для того, чтобы парализовать усилия антикоррупционных активистов.

Несмотря на то, что в Великобритании норма об unexplained wealth orders была внесена в Сrimi­nal Finances Act (закон «О финансовых преступлениях», прим. «Спектра») в начале 2018 года (в одном только Лондоне живут 55 миллиардеров, из которых 35 явля­ются выходцами из иностранных государств), новая норма была применена лишь один (!) раз — против жены банкира из Азербайджана, ко­торая слишком много тратила в Harrods.

Чихнуть на королеву. Панамский скандал и российская офшорная практика

Я бы рискнул даже сказать, что в последнее время западные страны по сути капитулировали в войне с офшорными финансами. Если 15 лет назад большинство таких центров входили в списки «ненадежных» юрисдикций, то сейчас в числе таковых остались практически только failed sta­tes типа Шри-Ланки, Сирии, Пакистана, Ирана и Северной Кореи, которые никогда и не были пос­та­вщиками значительных объемов «грязных денег».

Причина провала борьбы с офшорами бана­льно проста: двумя осиновыми центрами мировых финансов являются США и ЕС (не будем отдельно выделять Великобританию — ведь Brexit пока так и не состоялся). В каждом из них есть свои офшоры — Делавэр, Вайоминг и Не­вада в Соединенных Штатах, Лихтенштейн, Монако, Андорра, Гиблартар, острова Мэн и Гернси в Европе. При этом ни там, ни там не готовы признавать эти юрисдикции сомнительными, хотя требуют этого от своих партнеров — в результате никакой скоординированной «атаки» на офшоры нет и ждать ее, на мой взгляд, в скором времени не приходится.

Apple. Фото AFP/Scanpix/LETA

Магазин Apple. Фото AFP/Scanpix/LETA

Следует при этом заметить, что офшоры офшорам рознь: важнейшим мо­ментом, который всегда нужно держать в уме, является вопрос о том, играют они «пассивную» или «активную» роль. В первом случае структуры, создаваемые в специфических налоговых юрисдикциях, обеспечивают в том или ином виде уход от части обязательных платежей, которые компании делают в бюджеты своих стран из-за сверхвысоких налоговых ставок. Тут можно вспомнить, как Apple, она из самых богатых компаний в мире, объявила о «репатриации» в США более $ 300 млрд, имевшихся на зарубежных счетах ее дочек, после анонсирования налоговых реформ президента США Дональда Трампа, а также об уплате $ 38 млрд налогов.

В такой ситуации наличие офшорных структур не меняет существенно облика той или иной национальной экономики. Во втором случае речь идет о том, что на офшоры записываются не «соптимизированные» компаниями средства, а они сами. Это радикально меняет всю хозяйственную структуру: бизнес до­бивается сверхнизкого налога на выводимые дивиденды (до 2015 года в России он был в 2,3 раза ниже налога на прибыль); исчезает потребность в развитии в стране справедливого судопроизводства, так как споры решаются в ме­ждународных судах; практически утрачивается возможность использования таких инструментов пополнения казны как налог на прирост стоимости активов. И я бы сказал, что «оптимизационная» функция офшоров (т.е. та, с которой и началась их история) не так уж страшна (по крайней мере, она устанавливает определенный предел притязаниям государства), в то время как «эмиграционная» (т.е. как бы отправляющая национальные компании в иностранные юрисдикции) крайне деструктивна.

В заключение хочется сказать, что главный вопрос сегодня состоит не в том, есть в мире офшорные «лазейки» или их нет. Он лежит в плоскости легального или незаконного обретения тех или иных средств. Считается, что оф­шоры плохи тем, что чиновники или нерадивые банкиры выводят туда те средства, которые украдены из бюджета или выведены из разваливающихся банков. Однако мы знаем, что многие обходятся более традиционными мето­дами (как раз на днях очередной «настоящий полковник» установил новый рекорд России по сбору наличных: 12 млрд рублей, или $ 187 млн), так и прибегают к новаторским (которые, например, предоставляет использование криптовалют).

12 млрд рублей. Как курировавшие банки чины из ФСБ побили рекорд полковника Захарченко

Поэтому правительствам всех стран мира следует не столько бороться с офшорами, сколько тщательно проверять происхождение средств, инвестируемых иностранными частными лицами и компани­ями, активнее обмениваться информацией относительно подозрительных финансовых транзакций и по возможности унифицировать законодательство в сфере борьбы с коррупцией и отмыванием доходов.